Еженедельный Журнал на персональном сайте Юлии Зиганшиной.

Здравствуйте, дорогие друзья!
Я, Юлия Зиганшина, приветствую вас на страницах нового номера Еженедельного Журнала!

Предлагаю вашему вниманию специальный выпуск нашего Журнала. Он будет посвящён двум дорогим каждому поющему сердцу людям — Булату Окуджаве и Исааку Шварцу.

Окуджава и Шварц, по их собственному признанию, были родственными душами. Их роднило многое — схожие судьбы: потеря отцов в годы репрессий, участие в Великой Отечественной войне, трудные годы становления; одинаковое отношение к искусству — профессиональное и тщательное; любовь к Пушкину и пушкинской эпохе, основанное на внимательном изучении литературы и истории того периода; общая творческая черта — возможность своим словом и нотой перемещать нас — слушателей — во времени и пространстве; любовь к кинематографу — что дало нам с вами много прекрасных и пронзительных песен и романсов; кажется, у них был схожий темперамент, а ещё они родились в одном месяце — Булат Окуджава 9 мая 1924 года, Исаак Шварц — 13 мая 1923 года.

Поэтому сегодня — 8 мая, накануне Дня Победы, мы будем вспоминать двух участников той войны, двух творцов и двух друзей — Окуджаву и Шварца.

Что касается дат, я человек дотошный, и надо было бы написать сначала Шварца, а потом Окуджаву, потому что Исаак Иосифович старше на год Булата Шалвовича. Но так получилось, что Окуджава со мной с детства, Шварц — тоже, потому что первая песня в моём репертуаре была их совместная — «Капли датского короля». Но дома ещё была окуджавская пластинка с его портретом (с сигаретой — помните?), поэтому Окуджаву, в отличие от Шварца, я «знала в лицо». И песни (в детстве я не очень интересовалась — кто что написал) были окуджавские, не смотря на то, что в описании рядом была ещё одна фамилия. Потом, конечно, я для себя разделила поэта и композитора.

Булату Шалвовичу посвятила несколько программ.

Здесь собраны некоторые афиши — и сольные и сборные.

В этих программах Шварц звучал только в контексте Окуджавы. И вот в этом году, совсем недавно, как вы знаете, я поехала в Дом-музей Исаака Шварца с полноценной программой, где уже Окуджава был частью программы, конечно, бОльшей.

Сегодня хочу с вами поделиться своими личными «встречами», впечатлениями, воспоминаниями, связанными с Окуджавой и Шварцем.

Окуджава.

Однажды я слушала Окуджаву в живую. Это был знаменитый концерт на стадионе в Казани. Я где-то на трибунах.

А ещё мне нравится следующая фотография: монитор, на котором написано — что происходит на сцене. Благодаря этому мы знаем с точностью до минуты, когда Окуджава стоял на сцене

Одной из трёх первых песен в моём репертуаре, как я уже сказала, была «Капли датского короля» на стихи Окуджавы. Потом пела военные песни Окуджавы — в школе и на первых концертах. «Здесь птицы не поют» в моём исполнении звучала в «Романтике романса» (кажется, это был 2005 год). Однажды довелось спеть с духовым оркестром. Но по неопытности я не настояла на своей тональности и пела на терцию выше, чем мне было бы удобно, потому что оркестровку никто переделывать не хотел.
Потом репертуар рос, и уже стали появляться программы. А что такое программа? Это когда ты не только поёшь, а ещё рассказываешь, во всяком случае — знаешь о песне и авторе чуть больше, чем её название и его фамилия.
И вот эти поиски привели меня в московский Центр авторской песни, где находится потрясающий архив: здесь собраны документы — чаще это вырезки из газет и журналов прошлых лет.

Есть здесь любопытные статьи Окуджавы. Например, «Три минуты песни», где он рассуждает о песнях в кино, проявляя себя как критик. Вот фрагмент той статьи, где Булат Шалвович пишет о том, что многие режиссёры сознательно идут на упрощение текстов:

Надо прежде всего уяснить, что поэт — такой же соавтор фильма, как режиссёр, сценарист или актёр. Кстати, режиссёр потом часто жалел, что заставлял меня переделывать, девальвировать текст. Сначала же он, формулируя упомянутый мной закон специфики кино и кинопесни — «массовый в квадрате жанр», — заявлял: «Знаешь, кому охота читать поэзию на уровне Боратынского — пусть себе читают дома. А в кино нужно, чтобы все поняли». Прежде чем поднимать шум, я честно пытался разобраться в доводах, мне предъявленных. Поэт тоже должен идти от материала фильма, для которого он работает.
В таких щекотливых ситуациях пришлось побывать не раз, прежде чем я выработал для себя какие-то понятия о пределах компромиссов и нашёл для себя выход: стараюсь работать с режиссёрами-постановщиками, близкими мне по духу, по вкусу. Не всегда это получается, но стараюсь.

Почитав старые интервью, узнаёшь много нового и интересного. Например, «на вопрос корреспондента „Смены“ от 24 ноября 1971 года „Когда вы впервые поняли, что должны петь?“ — вот такой ответ:

Как-то в сорок шестом году, будучи студентом, подсел к пианино и двумя пальцами стал подбирать песенку: „Неистов и упрям — гори, огонь, гори. На смену декабрям приходят январи…“ Друзья её подхватили. А ещё раньше, на фронте, я написал стихи, придумал мелодию — и потом наш полк пел „Нам в холодных теплушках не спалось…“ Но я к этому занятию тогда относился несерьёзно и даже в пятьдесят седьмом, начав систематически писать песни, тоже рассматривал это лишь как развлечение для друзей. Потом отношение изменилось. А спустя годы вдруг почувствовал, что пишу песни, видя перед собой аудиторию. И тогда я поставил точку. И правильно сделал. Потому что иначе можно превратиться в обыкновенного песенника, который в угоду эстраде печёт свою продукцию. Тогда то, что я делаю, теряет смысл. Понимаете, для песенника-профессионала это хорошо, а мне нельзя. Я не имею права штамповать песни, пусть даже неплохие. Сейчас пишу, пожалуй, не больше одной в год.

Интересный поворот: „штамповать“ — это слово никак не вяжется с песнями Окуджавы, и думается, оно ему не грозило. Но его это очень волновало…

И ещё одна цитата из этого интервью. Можно сказать, мастер-класс:

Что касается интонации — это очень интересный вопрос в подобном жанре. Потому что многие эстрадные певцы пытались исполнять мои песни, и они делали это, конечно, очень грамотно, профессионально, у них хорошие голоса, хорошая школа, но они не учитывали одной вещи: что это не просто песни, а стихи плюс аккомпанемент плюс интонация. Они лишали мои песни моей интонации — и жанр пропадал. Я считаю, что в этом жанре (я не знаю, как он называется) интонация имеет очень большую роль. И потому иногда серьёзный слушатель прощает исполнителю и неумение играть, и не очень удачную, может быть, мелодию — была бы там интонация, в которой проявляется личность поэта, стояла бы за песней человеческая судьба. Только тогда это является предметом искусства.

И ещё одна статья Окуджавы, можно сказать, провокационная — „В защиту бездарности“, где автор рассуждает о том, что бездарного человека нужно лишь пожалеть — ругаться на него бессмысленно, пусть пишет:

И в самом деле, представьте себе на минуту этакого беспомощного автора, исторгающего макулатуру в невероятных количествах. Неужели вы можете проверить, что он хоть раз, хотя бы тайно признавался самому себе в собственной бездарности? Да разве такое бывает? Это может случиться с людьми одарёнными: мучения, сомнения, неудовлетворённость написанным, способность краснеть. а он доволен: ему удаётся рифмовать, ему вообще пишется, друзья и родственники в восторге. Но этого мало. Он несёт свои „произведения“ композитору и (о, чудо!) появляется песня! Затем она попадает к певцу, певец получает одобрение худсовета, и прелестное „ча-ча-ча“ или, напротив, ложно-многозначительное песнопение на мнимо гражданскую тему получает права гражданства.
И всё же — за что вы его ругаете, этого вдохновенного графомана? Уж не за то ли, что природа обошла его своим вниманием, не дав ему таланта? За это надо бы пожалеть. Ведь он убеждён, что он гений, а мы с вами — озлобленные, критиканствующие ничтожества. Затем, можно ли ругать человека за его страсть к стихотворчеству? Да пусть он себе пишет на здоровье.

Вы наверное, думаете, что именно бездарность — главный герой статьи. А вот и нет. И тут начинается самое интересное:

…Он не злодей. Он жертва. А кто же тогда „злодей“?
"Злодеи» — это те, кто поступает плохо, имея все данные, чтобы поступать хорошо, и, зная, что они поступают плохо, делают вид, что поступают хорошо.
Они — это, во-первых, такие талантливые композиторы, у которых высокоразвитое чувство музыки преобладает над невысокоразвитым чувством слова. К слову они равнодушны, поэтому стихи для них — не основа, а досадное подспорье песни. Они упиваются собственной мелодией, и сожалеют, что нельзя писать всегда только песни без слов, и в отчаянии хватают любые так называемые стихи, лишь бы они не заглушали их мелодии.
Они — это, во-вторых, такие талантливые поэты, которые по слабости ли душевной, или обезумев от успеха, или по иным причинам изменяют своему таланту и пекут «тексты слов» в громадных количествах для любого композитора, на любой вкус и, злоупотребляя своим именем, наводняют мир песен макулатурой почище, чем самый распоясавшийся графоман.
В-третьих, это такие музыкальные редакторы, такие сотрудники прессы, такие деятели многочисленных концертных организаций, которые, к сожалению, обладают дурным вкусом и вообще в искусстве случайны.
Итак, звучит песня. Она звучит для нас с вами. Мы — это так называемый «взыскательный слушатель». Так принято нас именовать. Но мы чаще невзыскательны и даже непритязательны. Невзыскательный слушатель многолик. Его ряды обширны. Он слушает, аплодирует и часто навязывает свой вкус, а вкус у него неважный. С одной стороны он наслушался макулатуры и привык к ней; всё, на чём лежит печать индивидуальности, ему непонятно, раздражает его. С другой стороны он вообще любит песню. Что угодно — лишь бы пелось. Как в известном анекдоте о любителе анекдотов. Ему говорят: «Сейчас ты услышишь анекдот», — а он уже хохочет и восклицает: «Во даёт!» Ему неважно — что, о чём и почему. Просто у него условный рефлекс, и слово «анекдот» вызывает у него приступы смеха.

И резюме:

Вот я спрашиваю: при чём же здесь человек, пытающийся писать стихи, не имея таланта, или певец, лишённый дара исполнителя? Оставим же их в покое. Лучше обратим свой гневный взор на тех, кто почти сознательно участвует в засорении чистого моря нашей песни пошлостью, серостью и вздором, конечно, не ставя перед собой такой задачи, но догадываясь об этом и всё же закрывая глаза и умывая руки.

Воспоминаний, связанных с песнями Окуджавы, много. Конечно, это общение с Ольгой Владимировной Окуджавой

поездки в Переделкино на День колокольчика

выступление в Зале имени Чайковского на столетии Булата Шалвовича

поездки на фестиваль «Песни Булата»

Конечно, недавние съёмки телеканала «Культура» (в эфире 10 мая в 18:05) — традиционная программа, посвящённая дню рождения Окуджавы

И большой концерт в Татарской филармонии, так же посвящённый столетию Булата Шалвовича

Именно этот концерт мы предлагаем вам послушать снова — «Надежды маленький оркестрик».

Шварц.

Как я уже говорила, с музыкой Исаака Шварца я знакома давно, а с его судьбой знакомство началось в прошлом году.
В ноябре прошлого года я побывала в Доме-музее композитора — заглянем туда вновь!

Готовясь к концерту, прочитала книгу Антонины Нагорной-Шварц «Ваше благородие, Исаак Шварц». Хочу предложить вашему вниманию несколько фрагментов из воспоминаний композитора:

Я сторонник того, чтобы музыка в фильме звучала нечасто, неназойливо, а только в самых «экстремальных» случаях. Для меня непреложной истиной является право музыки звучать лишь в том случае, когда от её сочетания с изобразительным рядом, репликами, диалогами, натуральными шумами, появляется какое-то новое качество, то есть, когда её применение приводит к качественно новому эмоциональному восприятию того или иного эпизода… Знаю одно: если музыка не выражает глубинных, «зашифрованных», «подводных» течений фильма, его душевную сущность, лучше её из кадра убрать. Ещё, по-моему, очень важно, чтобы музыка фильма шла от «сердца к сердцу», чтобы она была ясная, простая по форме, но глубокая по своему эмоциональному накалу — к чему я всегда стремлюсь.

Многие критики и рецензенты отмечают меня как тонкого, чуткого стилиста. Часто спрашивают, как мне удаётся проникнуть в тот, заданный классическим произведением, мир, эпоху, время, чтобы музыка стала неотъемлемой его частью. Ответ очень простой.
Когда я начинаю работать над классическим произведением, то первым делом перечитываю всё, что написано этим писателем, всё, что о нём, его переписку. Изучаю музыкальные пристрастия автора и его высказывания о музыке, изучаю бытовавшую тогда музыку. Вот, например, «Станционный смотритель Пушкина. Кстати, Пушкин — мой любимейший поэт. Да и прозу его я считаю непревзойдённой. Я перечитал массу книг, воспоминаний, окунулся в пушкинское время. Неслучайно Натан Эйдельман, знаток творчества Пушкина и его времени, поражался моей осведомлённости — мы с ним разговаривали «на равных».
Плюс, наверное, моя интуиция и владение техникой перевоплощения. Должен сказать, что вся эта подготовительная работа чрезвычайно для меня интересна. Только после полного погружения в ту эпоху, я считаю возможным начать обсуждение с режиссёром — не музыки к фильму, нет. Меньше всего я люблю, когда он говорит о музыке. Мне важно нащупать суть картины, что именно он хотел сказать этой картиной, суть драматургии.

Скажу поразительно странную вещь: я ловлю себя на том, что нет такого фильма, к которому бы я писал музыку, и чтобы он мне не нравился, чтобы я его не любил. Наверное, это чувство можно сравнить с любовью к своим детям. Даже пусть плохой ребёнок, но он твой. И у меня такое отношение ко всем моим фильмам.

«Звезда пленительного счастья». Я очень люблю литературу и историю первой половины XIX века. По своим эстетическим позициям я стою ближе к его культуре. Мне кажется, жизнь тогда была интереснее, глубже, содержательней, чем нашего суетного двадцатого…
Я много читал об этом времени, беседовал с людьми, посвятившими себя изучению этой эпохи — такими как Юрий Лотман, Натан Эйдельман, то есть пришёл к работе над картиной подготовленным. Более того, хорошо знал творчество Пушкина, его время, его современников — поэтов и писателей. Для меня это идеальный период.
… На Сенатскую площадь идут действительно герои, они возбуждены и воодушевлены, надеясь на победу… Какая там победа!.. И в музыке звучит пронзительная тема, едва ли не лучшая, которую я написал за всю свою жизнь. Один провинциальный корреспондент выразил одной фразой всё, что я хотел вложить в эту музыку: «14 декабря. На Сенатской площади лихорадочное напряжение. Чем всё обернётся? Лишь пронзительно-печальная, нежная и задумчивая музыка знает всё. Это взгляд из сегодня. Это наша печаль и гордость звучат в ней…»

Мне кажется, что тот провинциальный корреспондент, действительно раскрыл тайну музыки Шварца: погружая нас в нужную эпоху, ему удаётся взглянуть на неё (и передать нам это видение) из сегодняшнего дня.
Про другого композитора однажды прочитала, что в его музыке есть «щеминка». Думаю, именно это определение можно отнести и к музыке Шварца — всегда в ней чувствуется невероятная глубина переживаний и героев, и самого композитора, а главное — наших переживаний, которые мы всегда храним в душе. И стоит этим звукам зазвучать — вся гамма чувств раскрывается вновь и вновь. «Та-да-да-дам там» — звучит мелодия «Песенки Кавалергарда», и мы вновь и вновь видим и Костолевского на коне, и вновь перед нами раскрывается вся драма и трагедия повествования фильма…

Концерт в Доме-музее подарил встречу с Антониной Владимировной Нагорной-Шварц

И ещё один прекрасный урок — от Шварца.

Из воспоминаний Гавриила Чернобельского:

… Пришли они к нам с букетом цветов, бутылкой коньяка и коробкой конфет. Исаак Шварц сказал, что приходя первый раз в дом, нужно обязательно принести красоту, радость и сладость.

Именно с красотой (цветами) я и приехала и к Шварцу, и к Окуджаве

Окуджава и Шварц.

Шварц:

Булата Окуджаву я считаю не только другом и товарищем, но и братом своим. Он дал мне возможность проявить себя в жанре песни, о чём я раньше и не помышлял. Об Окуджаве я мог бы говорить много, потому что нас связывала большая, долгая дружба, а мог бы сказать в нескольких словах: это был настоящий, великий поэт и замечательный человек.

Окуджава:

Пристрастие к музыке помешало Исааку Шварцу стать, например, путешественником, и он частично восполняет этот пробел в поезде Москва — Ленинград и обратно, или строителем: он знает что нужно строить, как нужно и из чего, знает, но не имеет времени, или врачом, потому что он безукоризненно ставит диагнозы всем, кроме себя, и всегда в курсе медицинских открытий, а недуги друзей для него — что свои собственные, или писателем, потому что он слишком утончённый и привередливый читатель и т. д. и т. п… Если бы не пристрастие к музыке.

Шварц:

Его песни (при первом прослушивании) поразили меня оригинальностью и своеобразием, сочетанием простоты и яркой метафоричностью. Свежестью. Это присутствовало ещё в самых ранних его вещах: слова песни могли существовать — и существовали потом как афоризмы: маленькие философские эссе, с глубоким смыслом.

Окуджава:

Я слишком избалован его деликатностью и тактичностью по отношению к моим стихам, он никогда не позволит себе написать к ним музыку вообще, даже очень удачную музыку — он поволнуется, помучается, но найдет способ извлечь музыку из самого стихотворения, ту самую, единственную, которая только и существует для каждой строки. Впрочем, это относится не только к моим стихам.

Шварц:

Часто нас спрашивают, как мы вместе работали. Благодаря тому, что мы стали как братья, я проникся его духом и писал так, как мне Бог на душу положит; и получалось. Булат хоть и называл меня привередой и говорил, что я придираюсь к стихам и капризничаю, но работали мы с ним всегда легко. Это были счастливые времена, счастливое содружество. Смею думать, оно принесло много радости и утешения и нам самим, и нашим слушателям.

Окуджава:

Я знаю многих композиторов. Они все замечательные музыканты и даже, может быть, гении. В них тоже бушует музыка и переполняет их до краев. Но чтобы так сильно, как это у Шварца, я не встречал. Не исключаю, что мне просто не повезло, до всех ведь не доберёшься… А может быть, этот дар перешёл к нему от его учителя Д.Д. Шостаковича, а может быть, он и стал-то учеником замечательного композитора благодаря этому дару — не знаю, не берусь судить. Во всяком случае, музыка — его глубокая болезнь и в переносном и в прямом смысле: она и живительное пламя, и инфаркт, она и надежда, и боль…

Шварц:

(О песне «Капли датского короля»). Я придумал, чтобы вначале эту песню пел звонкий мальчишеский голос, а в конце, последний куплет, должен петь много повидавший, много испытавший, умудрённый жизненным опытом человек. С этим замечательно справился Булат. И если в начале фильма ещё кажется, что существуют такие мифические «капли датского короля» от всех болезней, то в конце картины становится ясно, что нет их и в помине. Не песня, а целая философия.

Окуджава:

Надо видеть, как он любит музыку, как пропагандирует её, как, слушая, наслаждается сам и тает, видя, как наслаждаетесь вы: всё для вас, всё ваше, лишь бы вам было хорошо…

Шварц:

Булат был человек величайшего вкуса. Во всём. Обаятельный человек. Умел себя держать. Благородство — грузинская косточка.

Окуджава:

Его музыка насыщена добротой и человеколюбием, потому что она отражает таинственные процессы, происходящие в его душе.

«Послушай, — говорю я Шварцу, — отчего бы не сделать такую песенку, чтобы она пошла по ресторанам? Будет много денег. Мы пишем песню для фильма, но ведь её можно превратить…». «Действительно, — говорит он возбужденно, — можно ведь много заработать! Пожалуй, к этим стихам я напишу музыку такую, что все рестораны будут рвать песню у нас из рук. Поверь мне, я в этом кое-что смыслю. В припеве сделаем троекратный рефренчик…» — и потирает руки. Он пишет музыку с присущим ему вдохновением. Песня звучит с экрана. Но рестораны как-то обходятся без неё. «Конечно, — говорит он смущенно, — тут можно было бы упростить, вот это выкинуть, потом это… ча-ча-ча… Знаешь, мне что-то не захотелось». И после паузы: «Вот следующую сделаю обязательно». И краснеет. Это тянется много лет и, слава богу, в ресторанах пока и без нас есть что исполнять, а у нас пока и без них есть на что ходить в рестораны.

Им есть о чём поговорить, и есть что рассказать друг о друге. Нам нужно только внимательно прислушиваться к их творениям и стараться не разрушить ту хрупкость и глубину, лёгкость и трепет, изящество и благородство, которые мы слышим в каждой ноте и в каждом слове.

Впервые покажу программу, посвящённую им обоим. Это будет между днями рождения Окуджавы и Шварца — 12 мая

В заключение — строки Окуджавы:
С днём рождения Булата Шалвовича! С днём рождения Исаака Иосифовича!
С Днём Победы!

P. S. Если вам интересно полистать наши предыдущие номера (а рассылка осуществляется с 16 февраля 2018 года — каждую неделю без перерыва!), то это всегда можно сделать в Архиве рассылки — на главной странице, внизу.
P. P. S. На всякий случай напоминаем вам, что все слова и предложения, которые подчёркнуты и синим цветом — это активные ссылки. Нажав на них, вы как раз и попадёте на нужную страницу или указанную песню!
P.P.P.S. Если вдруг в пятницу к вам не пришёл номер Журнала (а специальных предупреждений не было), то сначала проверьте спам, во-вторых, проверьте — не полон ли ваш почтовый ящик, а потом сообщите, пожалуйста, об этом в «Обратной связи», чтобы мы могли исправить такое недоразумение! И помните, что каждый новый номер Журнала сразу попадает в Архив, где вы всегда можете его прочитать.